Отказался от женщин ради дочери, но умер, так и не простив её: трагедия Леонида Броневого

Этот парадокс мог случиться только в советском кино: сын «врага народа», актёр с типично еврейской внешностью, стал главным фашистом страны. Его оберштурмбаннфюрер Мюллер в «Семнадцати мгновениях весны» оказался настолько умным, обаятельным и ироничным, что зрители полюбили его едва ли не больше, чем идеального Штирлица. В народе ходил анекдот: «Кто вы по национальности?» — «Русский». — «А по профессии?» — «Еврей». Броневой смеялся: «Это про меня».

Всенародная слава обрушилась на него в 45 лет — поздно, по актёрским меркам даже на пороге старости. До этого были десятилетия безвестности: скитания по провинциальным театрам, нищета, крошечная комната в коммуналке и игра в домино на деньги, чтобы хоть как-то прокормить маленькую дочь. Он сам признавался, что до 40 лет был «никому не нужен» и всерьёз подумывал уйти из профессии. Так что если бы не счастливая встреча с Татьяной Лиозновой, наше кино и театр, возможно, потеряли бы настоящий бриллиант.

Мало кто знает, что за внешней колючестью и закрытостью, за сарказмом и «броневым» характером, о котором до сих пор ходят легенды, скрывался человек невероятной мудрости и высочайшего профессионализма, а ещё — очень непростой судьбы.

— О его непростом характере ходили легенды. При этом все понимали: масштаб личности таков, что этому человеку можно простить все его причуды. И причуды эти — проявление его требовательности и к себе, и к окружающим, — вспоминал режиссёр «Ленкома» Марк Захаров.

Коллеги его боялись, но безмерно уважали. Александр Збруев рассказывал, что Броневой мог одним взглядом или словом остановить любую закулисную склоку:

— Как он это делал — не знаю. Но если видел, что творится какая-то несправедливость, он не проходил мимо.

В этой статье мы попробуем разглядеть за маской саркастичного Мюллера, жалкого Велюрова и мудрого доктора из «Формулы любви» трагическую судьбу человека, которому было суждено пройти через ад и достичь величайшего признания.

«Чувство страха и чувство голода»: детство сына «врага народа»

Леонид Броневой родился в Киеве, в классической интеллигентной еврейской семье. Его отец, Соломон Броневой, был видным сотрудником НКВД (парадокс судьбы!), а мама, Белла Ландау, мечтала о великом будущем сына и видела его исключительно музыкантом. Маленького Лёню отвели в музыкальную школу при консерватории, где педагоги прочили мальчику славу нового Ойстраха. Однако в его детство, как и в судьбы миллионов советских граждан, грубым сапогом ворвался 1937 год.

Соломона Броневого арестовали по стандартному для тех лет обвинению — «троцкизм». Приговор был суров: пять лет лагерей. Жизнь семьи резко изменилась: мать, испугавшись за будущее сына, развелась с «врагом народа», сменила сыну отчество с Соломоновича на Сергеевича, но это не спасло их от репрессий. Беллу и девятилетнего Лёню отправили в ссылку в глухую Кировскую область, в город Малмыж.

— Мне много лет, и от прожитой жизни два чувства остались – чувство страха и чувство голода, — с горечью признавался актёр на закате дней.

Эти годы навсегда остались в его памяти как время унижений и выживания. Статус сына «врага народа» стал клеймом, закрывавшим любые двери. После школы Броневой, прекрасно учившийся, мечтал о карьере журналиста или дипломата, но в МГИМО или МГУ с такой «анкетой» путь был заказан. Единственным местом, где на происхождение закрывали глаза, оказались театральные вузы в далёких южных республиках.

Так и получилось, что Броневой поехал в далёкий Узбекистан, поступать от безысходности в Ташкентский театрально-художественный институт, где давали общежитие и хлебную карточку. Так советская карательная система, сама того не ведая, вместо дипломата или журналиста подарила нам великого актёра.

«Я свое откланялся»: личная драма Броневого

В 34 года жизнь нанесла Леониду ещё один страшный удар. Его жена, актриса Валентина Блинова, с которой они несколько лет скитались по провинциальным театрам, сгорела от рака за несколько месяцев. Броневой остался один. Тогда он уже жил в Москве, но ни жилья, ни даже прописки в столице у него не было. А на руках осталась четырёхлетняя дочка Валя.

То, что произошло дальше, многие называют настоящим подвигом со стороны Броневого. Родственники уговаривали отдать девочку им: мол, «ты мужик, ты не справишься, тебе надо строить карьеру». Но Броневой отрезал: «Дочь будет со мной».

Они жили в крошечной комнате в коммуналке, он брался за любую работу — перебивался массовками, даже играл на деньги в домино, но Валю не бросил. Более того, он дал себе слово не приводить в дом женщину, пока дочь не вырастет — боялся нанести ребёнку травму. И слово своё сдержал: его вторая свадьба состоялась лишь спустя много лет.

Но это самопожертвование дочь, увы, не оценила: подвиг Броневого обернулся в итоге трагедией шекспировского масштаба. Когда Валентина выросла и вышла замуж, между отцом и дочерью пробежала чёрная кошка. Формальным поводом стала смена фамилии: Валентина взяла фамилию мужа — Муравых. Для Броневого, который с таким трудом прославил свою фамилию, пройдя путь от «сына врага народа» до народного артиста, это стало личным оскорблением. «Род Броневых прервался», — с горечью бросил он.

Но была и другая, более глубокая причина: Валентина так и не приняла вторую жену отца, Викторию, считая, что та настраивает его против неё. В одном из редких интервью Валентина призналась:

— Наступил затяжной период непонимания... Многие мужчины подпадают под влияние собственных жён.

Последние 13 лет жизни Броневой не общался с единственной дочерью, не отвечал на звонки, более того, не изъявил желания даже увидеть внучку Олю — так глубока была нанесённая обида.

Примирения не случилось даже на смертном одре. Вдова актёра утверждала, что Леонид Сергеевич сам не хотел видеть дочь. Валентина же говорила, что просто не успела попрощаться. Она увидела отца в последний раз только на похоронах.

Сам Броневой, обычно закрытый и молчаливый, однажды обронил фразу: «Я свое откланялся». Этими словами он невольно выразил бесконечную боль не только за роли, но и за так и не склеенную чашку семейного счастья.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться»: как Броневой придумал Мюллера

В это трудно поверить, но роль, ставшая визитной карточкой Броневого, могла достаться совсем другому актёру, ведь режиссёр Татьяна Лиознова, подбирая ансамбль для «Семнадцати мгновений весны», изначально видела в Леониде Сергеевиче... Гитлера.

Судьбу советского кино (и нервной системы Броневого) решила его вторая жена Виктория. Узнав, кого собирается играть муж, она встала в дверях:

— Лёня, только через мой труп! Ты с ума сошёл? Играть Гитлера?!

В те времена роль фюрера была клеймом, после которого карьера могла закончиться, не начавшись. Броневой послушался и мягко отказался. Тогда Лиознова, уже оценившая его «отрицательное обаяние», предложила попробовать Мюллера. И попала в яблочко.

Успех образа шефа гестапо строился на деталях, многие из которых родились случайно.

Например, знаменитый нервный тик Мюллера — эти резкие подергивания головой, от которых у зрителя холодок бежит по спине, — возник не от хорошей жизни. Сшитый для фильма мундир оказался Броневому мал на два размера. Жёсткий воротник немилосердно резал шею, и актёр инстинктивно дёргал головой, пытаясь ослабить давление. Лиознова, заметив это на репетиции, воскликнула: «Оставь! Это гениально! Это нервы!»

Броневой в «17 мгновениях...» пошёл против всех канонов советского кино. Он отказался играть карикатурного злодея, брызжущего слюной фашиста. Его Мюллер получился пугающе человечным: он уставал, шутил, пил коньяк и был чертовски умён.

— Если враг будет дураком, то в чём подвиг разведчика? — рассуждал актёр.

Именно этот образ умного, ироничного и опасного противника сделал дуэль Мюллера и Штирлица такой захватывающей.

К слову о дуэли. Броневой подходил к работе с маниакальной тщательностью. Он выучил наизусть не только свои реплики, но и весь текст Вячеслава Тихонова. Это позволяло ему реагировать молниеносно, не дожидаясь конца фразы партнёра, создавая тот самый эффект живого, напряжённого диалога, от которого невозможно оторваться даже спустя 50 лет.

Жизнь после Мюллера: от Велюрова до Герцога

После триумфа «Семнадцати мгновений» Броневой мог бы навсегда остаться заложником одной роли — так случалось не раз. Но его талант оказался масштабнее мундира группенфюрера СС. Он доказал это, создав галерею образов, которые тут же разобрали на цитаты.

В «Том самом Мюнхгаузене» Марка Захарова он сыграл Герцога — правителя-самодура, который в перерывах между войнами и казнями увлекался шитьём. Этот образ стал шедевром сатиры.

— Что? Мне в этом? В однобортном? Да вы что!? Не знаете, что в однобортном сейчас уже никто не воюет? Безобразие! Война у порога, а мы не готовы! — Броневой играл власть смешную, но оттого не менее страшную.

Совсем другим он предстал в культовых «Покровских воротах» Михаила Козакова. Его Аркадий Варламович Велюров, артист Мосэстрады, исполнитель куплетов и «человек, измученный нарзаном», получился трогательным до слёз. Броневой наделил своего героя такой беззащитностью и комическим пафосом, что зритель поневоле влюблялся в этого нелепого и вечно подшофе служителя муз, борющегося за любовь пловчихи Светланы.

А потом был доктор в «Формуле любви», усталый, мудрый и проницательный провинциальный врач, произносящий бессмертное: «Голова — предмет тёмный и исследованию не подлежит». В этом образе Броневой удивительным образом соединил скепсис и доброту, создав одного из самых уютных персонажей советского кино.

В 90-е, когда многие актёры растерялись от внезапного крушения привычных устоев, Броневой снова удивил всех, сыграв трагическую роль Полковника в «Небесах обетованных» Эльдара Рязанова. Его герой, защищающий свалку от ОМОНа, стал символом потерянного поколения людей чести, выброшенных новой жизнью на обочину.

Тем не менее главной любовью Броневого всегда оставался театр. Почти 30 лет он служил в «Ленкоме» у Марка Захарова. Театралы ходили «на Броневого» так же, как ходили на Леонова или Абдулова. Его доктор Дорн в «Чайке» был не просто врачом, а резонёром, собиравшим воедино распадающийся мир чеховской пьесы. А вершиной сценического мастерства Леонида Сергеевича стала роль Крутицкого в «Мудреце» — мощная, гротескная, пугающая.

— Он был человеком-театром. Ему не нужны были декорации, достаточно было просто выйти на сцену и помолчать. И зал замирал, — говорили о Броневом коллеги по «Ленкому».

«Обижен на всех, кто наверху»: как умирал великий Мюллер

Последние годы жизни Леонида Броневого были омрачены тяжёлой болезнью. У него поочерёдно отказывали то сердце, то ноги, а вскоре врачи поставили неутешительный диагноз: онкология. Несмотря на недуги, «броневой» характер не позволял артисту сдаться. Он выходил на сцену «Ленкома» до последнего, играл сидя, превозмогая боль, потому что без сцены просто не мог дышать. Когда в 2017 году его не стало, театральный мир погрузился в невероятную скорбь: и артисты, и режиссёры говорили об «уходе эпохи», а зрители просто плакали.

Судьбу Леонида Броневого однозначно можно назвать учебником стойкости: он сумел доказать, что талант сильнее запретов, репрессий и возраста. Хотя отношения Броневого с властью всегда были сложными. Даже будучи обласкан государством, получив все мыслимые звания и став полным кавалером ордена «За заслуги перед Отечеством», артист никогда не забывал малмыжскую ссылку и разрушенное детство.

В одном из последних интервью он бросил жёсткую, как пощёчина, фразу:

— Обижен: и на партию, и на советскую власть — на всех, кто наверху.

Актёр был искренне благодарен советскому народу за любовь и уважение, но так и не простил государство, уничтожившее его семью.